Ирина Прохорова: «Разумная самокритика не помешала бы»

— Ирина Дмитриевна, скажите, креативный класс уезжает из России, потому что ему здесь неуютно?

— Творческим людям в России всегда неуютно. В этом есть, по-моему, некоторая закономерность. (Смеется.) Не будем говорить о советском времени, когда ситуация была совсем сложной. Но я не помню момента даже за последние двадцать лет, когда творческие люди говорили бы, что им легко. В девяностые при полной свободе и возможности создавать практически любые институции царил экономический хаос, развал, при этом найти деньги под какие-либо проекты было почти невозможно – бизнес-класс еще только поднимался, и во всем чувствовалась неопределенность. Но тем не менее инфраструктура культурной и интеллектуальной жизни закладывалась тогда – лучшие проекты и инициативы, которые работают до сих пор, появились именно в то десятилетие.
За последний год ситуация, как мне кажется, резко ухудшилась. Не будем скрывать, что практически идет наступление реакции – спорадической, но, в общем, неуклонной. Конечно, это ставит перед креативным классом новую проблему. И, как всегда в России, проблема эта ставится радикально – «оставаться или уезжать». Так уж сложилась традиция, что, как правило, никакие другие формы – «объединиться и противостоять», например, – не артикулируются. Исторически для российской интеллигенции решением проблемы всегда было уехать, чтобы реализоваться где-то еще, потому что здесь, с точки зрения людей уезжающих, сделать ничего невозможно.
И, вы знаете, я не готова отрицать или полностью принимать такую позицию. Главное достижение постсоветской России как раз и состоит в том, что люди пока вольны выбирать, где им жить и творить. Мне кажется, это неотъемлемое право любого человека. В данном случае важнее, чтобы человек самореализовался, а не то, где он это делает. В любом случае, дивиденды будут приходить в нашу страну в виде культурных проектов, которые, под прямым или косвенным влиянием тех самых уехавших, будут развиваться непосредственно в России.
С другой стороны, страшно обидно наблюдать постоянное вымывание главного элемента общества – людей, способных создавать новый интеллектуальный продукт. И еще обиднее, что у людей, приходящих к власти, по-моему, до сих пор нет понимания важности креативного класса и невосполнимости его потери. И ладно бы мы говорили о злоумышленниках, поставивших себе целью его изничтожить. Но ведь речь о том, что в приоритетах тех, кто так или иначе находится у рычагов власти, нет понимания, что творческая интеллигенция – главный ресурс, который нужно сохранять и без которого ничего не происходит. 
Есть традиция – как советская, так и досоветская: у централизованной, самодержавной, тоталитарной власти работает наивное представление «незаменимых людей нет» – мы сами вырастим и благонадежных, и творческих. Это проявление непросвещенности сознания, потому что невосполнимые ресурсы есть. И если количество уезжающих из страны людей достигает критической точки, начинается стагнация. Ну невозможно модернизировать страну и параллельно гробить людей, которые эту самую модернизацию должны проводить. Чтобы ситуация вокруг творческой интеллигенции изменилась, эта причинно-следственная связь должна возобладать в сознании общества. Ведь власть – часть общества, с этим мы спорить, думаю, не будем.
И если уезжать или не уезжать – вопрос личного выбора, то люди, которые продолжают думать и творить, будучи так или иначе привязанными к России, должны бороться именно за смену системы приоритетов российского общества в целом.
- Как можно победить в этой борьбе, если за последнее время линия разлома, разделяющая общество по интеллектуальному принципу, становится все более четкой? И особенно учитывая, что это происходит во многом из-за едва ли не являющейся пропагандой риторики, что вот, мол, есть у нас «так называемый креативный класс», и это класс ленивых людей, богемных, мало на что способных и оттого выходящих на Болотную...
- Ну риторика эта стара как мир. Во всяком случае, люди, жившие в советское время, легко узнают возрождение печально знакомых мотивов. (Смеется.) Знаете... я все время об этом думаю. Как человек, живущий в стране и занимающийся, в том числе, созданием такого суперинтеллектуального продукта, как «Новое литературное обозрение», работающий с новым академическим знанием... Делать вид, что ты живешь на Луне, невозможно – все равно вписываешь себя в контекст общества и начинаешь его изучать. Я сейчас оставлю в стороне критику мракобесия, которую правильно и справедливо озвучивают все. Я лучше посмотрю на другую сторону медали. Нам только кажется, что мы как креативный класс... Мы же причисляем себя к нему, правда?
Безусловно. (Смеется.)
- Так вот нам только кажется, что мы невинные жертвы этой ситуации. Во многом – да. Но несмотря на постоянные апелляции к народу – «Человек – мера всех вещей» и далее по списку – любое авторитарное общество жестко сословное и крайне недемократическое, а образованное сословие, интеллектуальная верхушка, к сожалению, общую недемократическую установку обычно разделяет. Мы просто этого не замечаем. На самом деле, демократизма – интереса к обществу, желания его просветить, искать способы это сделать, понимания языка, на котором общество говорит, проблем, которые перед ним стоят, – так вот настоящего демократизма у российской интеллигенции почти нет. И, более того, все, что связано с просвещением, воспринимается им как второразрядное: бегают такие безумные тетушки и просвещают. В этом принципиальная разница между креативным классом в России и в тех обществах, которые принято называть демократическими. Я говорю сейчас об общем тренде, не о частностях. Посмотрите, какой процент занимает популяризаторство, демократизация искусств в европейских странах, достигших определенного уровня демократических преобразований? Художественные студии для детей и взрослых, попытки внести в общество разговоры об искусстве – все это делается не просто так. Это необходимо, иначе никакой связи с этим самым обществом просто не будет. Чего мы хотим? Привилегированного положения и возможности жить прекрасной жизнью в эдакой Касталье, где мы играем в бисер? Тоже можно и по-своему замечательно, но тогда надо смириться с тем, что прессинг, который мы получаем сверху, – это плата за жизнь в таких эксклюзивных условиях.
Если мы хотим общественного резонанса, тогда стоит понять, что опора у нас слишком узкая. В России ведь не малообразованное общество, а очень консервативное. Смотрите, почему у нас так легко сделать современное искусство исчадием ада? Потому что люди, пришедшие к власти, и большинство населения живут в условиях, где они не могут знать язык современного искусства и даже не сталкиваются с ним в повседневной жизни. Они живут в окружении этих страшных построек – панельных домов или, в лучшем случае, сталинского ампира. Кто преподносит российскому обществу другое видение? У нас нет эстетического воспитания в яслях, детских садах и школах. Я имею в виду настоящее эстетическое воспитание, а не просто рисование цветочков на открытках к Восьмому марта, в чем, кстати, нет ничего плохого. Но некому показать, что есть другая среда. Если люди не знают эстетического языка, то нет ничего удивительного в том, что все новое они воспринимают в штыки. 
А еще есть язык, на котором мы говорим. И вопрос – хотим ли мы преподносить определенную систему ценностей через не академические, а рассчитанные на более широкую культурную публику издания? И какие установки мы хотим транслировать? Отсюда другая проблема – насколько серьезно демократическую систему ценностей исповедуем мы сами? Или мы, извините, постоянно стебаемся и говорим, что провокация – часть художественной среды. 
С другой стороны, дезориентация наблюдается не только у более консервативной части общества, но и в нашем сословии. Это сообщающиеся сосуды.
В чем миссия современного интеллектуала – очень остро стоящий на повестке дня вопрос. Если мы хотим жить и работать здесь, необходимо формировать довольно широкую среду, которая понимает и принимает наш стиль жизни, язык современной культуры и литературы, наши ценности. Значит, это надо делать через очень многие каналы связи с обществом.
- Эти каналы открыты и доступны? Почему они не задействованы? Вы хотите сказать, это сознательный выбор, стремление обособиться от «большинства»?
- Ну мы же видим, что многие каналы связи, самые влиятельные из них сейчас узурпированы до крайности консервативной идеологической машиной, которая постоянно развивается. Из недр парламента исходят какие-то совершенно фантастические предложения, над которыми непонятно даже – смеяться или плакать. С другой стороны, у нас было двадцать лет, и за это время были сформированы довольно мощные каналы связи, и я не думаю, что сейчас их нет совсем. Есть ли запрос со стороны общества? Мне кажется, он очень велик. Это можно видеть на книжных ярмарках, на Ночи музеев, которая проводилась по всей России. Не знаю, как в других городах, а в Москве свыше миллиона человек участвовали в этой акции – и это не только самая продвинутая среда. Я сама ходила по музеям полночи, наблюдала, слушала – среди посетителей были очень разные люди. Причем иногда с настолько наивными рассуждениями, что ты сначала как-то улыбаешься ехидно, а потом думаешь – это же нормально…
- Это начало, быть может.
- Да, вполне. Они пришли, почитали, похихикали, походили, в следующий раз они придут еще, а на третий раз им это начнет нравиться и они уже что-то будут понимать. Если мы будем презирать этого неискушенного зрителя, не будем объяснять ему то, чего он пока не знает, не будем проводить публичные лекции, обсуждения каких-то важных проблем – откуда тогда люди могут научиться этому пониманию? Очень мало людей имеют культурную среду, культурный бэкграунд, мало семей, где есть книги, и родители, которые к чтению приучают. Знаете, большое количество талантливых людей растут в условиях, абсолютно не приспособленных для творческой самореализации. Где они услышат этот камертон? Как поймут, что они нашли свое предназначение?
Я думаю, трагедия заключается в том, что с момента, когда в начале двадцатого века был введен термин «теория малых дел», системная работа с обществом была, в принципе, дискредитирована. И до сих пор, как только ты начинаешь говорить, что надо открывать новые модульные библиотеки, центры современного искусства, галереи, студии и кружки, все говорят: «Да-да-да, знаем мы эти либеральные теории малых дел». Так это и есть нормальная работа интеллектуального сословия! Все остальное – фикция, развороты рек, не привязанные к реальности бессмысленные гиперпроекты – они банкротятся, банализируются. Если нет среды, вы ничего построить не можете – это строительство на болоте.
- А как вы думаете, то, что произошло в Перми, – это крах теории Гельмана, крах самого Гельмана или дискредитация идеи, что из какого-то региона в России можно сделать культурную столицу?
- Я не буду преуменьшать заслуги Марата Гельмана – он очень яркий и провокативный деятель. Иногда, возможно, даже более провокативный, чем это требуется на стадии строительства нового института, когда нужно еще учитывать дипломатические тонкости. (Смеется.) Но это же проект отнюдь не одного Гельмана, а еще и бывшего губернатора. Вообще, думаю, чисто стратегически концепция была продумана совершенно правильно – сделать из индустриального города с большим количеством проблем, стагнацией в экономике и подавленным прошлым культурную точку, столицу современного искусства. Стратегически формулировка прекрасна, но другое дело, что тактически, видимо, были допущены ошибки.
Смотрите, я девять лет руковожу Благотворительным фондом Михаила Прохорова – все эти годы мы занимаемся поддержкой культуры в регионах, поэтому я вижу проблему исходя именно из своего опыта. Обычно ситуация такова. Есть местная культурная среда. Возможно, не очень продвинутая, но в ней с большим трудом выживают какие-то культурные институции, есть местные авторитеты, лидеры мнений. И вот приходит человек и говорит: «Я хочу модернизировать культурную жизнь в регионе». Для этого есть разные способы. Например, можно сначала оценить потенциал местного сообщества, степень его готовности к модернизации. Можно изучить, что уже есть, какие инициативы прорастают снизу, возможно, какие-то из них надо поддержать. Причем даже на старте: вдруг есть маленькая арт-студия, которая захлебывается и которой занимаются молодые талантливые художники? Ей можно помочь, параллельно привнося какие-то инновации. Если я правильно понимаю, в Перми сценарий был другим… Хотя, повторяю, мне не хочется критиковать эту программу – было очень много сделано. Но тактическая ошибка заключается в том, что была выбрана традиционно российская модель – свершилась культурная колонизация. Прежде чем поддержать собственную культурную среду, и даже не параллельно с такой поддержкой, у местной, и так довольно нищей культуры, забрали большое количество денег и вложили их в новые образования. Эмоционально можно представить себе, какой была реакция. Даже если справедливо говорить, что большая часть того, что в Перми уже существует, скажем так… не соответствует европейским стандартам, то, в любом случае, всегда есть выбор между гуманизмом и абстрактным ощущением прекрасного. (Смеется.) Мне кажется, нужно идти по пути гуманизма. С одной стороны, поддерживать местную среду, в которой может появиться что-то весьма оригинальное, что, может быть, потом станет визитной карточкой региональной культурной специфики. И параллельно строить новую систему институций, которая не противоречит, не конкурирует напрямую, не задавливает то, что уже существует. А ведь именно так и получилось в Перми. Вот музей современного искусства, куда была привезена московская команда, вот новая команда в оперном театре. Получается, что людей, которые там живут, оттеснили со словами: «Вы ничего не понимаете – смотрите, как надо». Это неосознанно, но все же колониальная традиция. Такие институции, как правило, не приживаются и выходят-останавливаются на том уровне, который принято называть «средним по больнице». Или их просто закрывает новая команда, приходящая вслед. С такой отрицательной реакцией местного сообщества шансы выжить у новых «образований» очень невелики. Но они есть. Тут ведь сложный баланс… Мы же всегда все необычное встречаем сначала враждебно, потом дискомфортно, потом комфортно, а потом говорим, что это наше национальное достояние. Я считаю, что игнорировать местное сообщество неправильно. Мы таким образом теряем большое количество креативных людей, которые научились выживать в очень сложных условиях.
- Источники финансирования российской культуры сегодня – это все же господдержка или частные инициативы: меценаты, частные фонды и так далее?
- Знаете, я считаю, что если мы претендуем на статус культурной – не скажу державы, не люблю это слово – страны, то не будем забывать, что в любом современном обществе должно быть и то и другое. При этом мне кажется, что в России с ее спецификой развития главными донорами должны были бы стать частные фонды. Государство должно вкладывать деньги в культуру, невозможно, чтобы оно отстранилось. Но суть современного государства – вкладывать в стратегические направления. То есть концентрировать усилия. Если мы, условно говоря, развиваем современное искусство, то это должно быть приоритетной задачей – государство всячески стимулирует среду, помогает. Но это отнюдь не значит, что новые появляющиеся институции не должны и не могут сотрудничать с частными инициативами – наоборот, они обязаны даже брать дополнительные проекты и развиваться. Но для того чтобы эта схема функционировала, необходимо нормальное законодательство, регулирующее работу благотворительных организаций, плюс достаточная свобода самих культурных институций. Но мы видим, что законодательство, к сожалению, только ужесточается. Музеи и библиотеки не могут свободно распоряжаться средствами – их все время в этом ограничивают. Государство вместо стратегического развития опять выступает главным идеологическим игроком – начинает навязывать обществу какие-то довольно консервативные представления об искусстве. И, более того, как мы знаем, государство еще и оказывает давление на частные организации, принуждая их помогать или не помогать тем или иным культурным институциям. Я считаю, что это очень губительно, никак не способствует развитию любых институциональных связей, в том числе культурных. 
Знаете, я очень часто спорю со многими людьми, которые… причем я даже не могу сказать, что они обскуранты – просто искренне полагают, что государство все знает, может и лучше судит о том, что развивать. У них идея государства как тотального игрока, контролирующего все. Я же убеждена, что тотального контроля быть не может – это всегда хаос и как раз полная анархия. Именно здесь начинаются местные фантазии каких-то начальников, согласованные уже с их вкусом, представлениями, грамотностью. Более того, предсказывать здесь невозможно. Нельзя выпестовать второго Толстого. (Смеется.) Вторых никогда не бывает. В культуре и искусстве всегда появляется что-то, чье появление невозможно предугадать. Это известно. Поэтому задача государства и его институций – поддерживать точки роста в большом спектре. Потому что мы никогда не знаем, что прорастет и станет трендом, а что уйдет и станет пеной дней. Такой гибкой системы у нас, конечно, совершенно нет.
- Ирина Дмитриевна, скажите честно, на российском книжном рынке есть цензура?
- Пока почти нет, но она появляется – в виде пометок «12+», «18+». Но это первая стадия. А пока да, книжный рынок – это последний рынок, где пока да, делается практически все. Возможно, уже начинается самоцензура – и многие издатели начинают задумываться, публиковать им те или иные книги или не публиковать. Но механизма цензуры пока нет. И хотелось бы надеяться, что он не разовьется. 
Хотя, скажу честно, боюсь, что вся эта ситуация с единым учебником истории – начало ужасной цензуры, прежде всего, гуманитарных знаний. Если такой учебник напишут – а понятно, что он будет ужасен (смеется), ну чуть лучше, чуть хуже – не будем брать во внимание нюансы, – так вот если его напишут, это будет основа практически советской идеологии, где все остальное знание, включая академическое, будет подвергаться цензурированию: «Почему вы освещаете историю Первой мировой войны таким образом? У нас в учебнике эти события описаны вот так». Эта схема вполне может прийти и в самые верхние эшелоны профессионального знания. Я не говорю, что это обязательно случится, но такая опасность, безусловно, существует.
- А как в условиях глобального информационного общества с его высокоскоростным Интернетом и открытым доступом к любым источникам может, в принципе, существовать цензура?
- Мы идеализируем Интернет – считаем, что это панацея от всех проблем. Но Интернет – это пока еще плохо структурированное пространство. Да, там можно найти много всего, но это зависит от того, кто ищет, и что он хочет найти. Системное знание есть системное знание. Если людям с пеленок или школьных лет внушают некоторую систему ценностей и установок, то очень немногие впоследствии оказываются в состоянии выйти за ее пределы самостоятельно и начать искать противовес. А общественное мнение все-таки формируется именно путем пропаганды. Простой пример. Вот у нас был Сталин, при нем был порядок и никаких репрессий, и вообще у нас была держава – когда этот поток течет по всем каналам, а сейчас еще и будет закреплен в учебнике, когда будет запрещен свободный и публичный спор по этому поводу, Интернет может стать альтернативой. Но он будет работать как самиздат в свое время. Опыт самиздата, конечно, показывает, что такое тайное знание – вещь замечательная, и люди – пытливые существа, но тем не менее результат этого несистемного образования мы видим уже сейчас.
Почему так легко вернуться к тоталитарным образцам? Да потому что общество никогда не воспитывалось в системе других ценностей, где бы ему давались другие установки. Поэтому Интернет – если он останется свободным – будет помогать людям добирать недостающую информацию, но, увы, переломить ситуацию общего зомбирования с помощью одного лишь Интернета будет довольно сложно. Поэтому мне кажется, просвещенное образованное сообщество должно консолидировать усилия, чтобы общество не загоняли в узкие идеологические рамки.
К примеру, сейчас идет очень активная клерикализация.
И потом окажется, что какая-то часть общества, которая будет существовать в светском государстве, в той среде, в которой проповедуются эти ценности, окажется маргиналами. Да, вы будете читать что-то в Интернете, но это не даст представления о картине. Поэтому, в том числе, надо бороться за открытое пространство, где можно свободно публиковаться, где телевидение и другие средства массовой информации проводят дебаты, показывают точки зрения.
А нас загоняют в резервации, условно – модернизированные кухни. Вон там сидите, обсуждайте, читайте какую-то литературу. Но не смейте это пропагандировать и выставлять как возможную альтернативу тем взглядам, которые теперь будут навязываться обществу.
И мы себя утешаем тем, что у нас есть Интернет. Но при этом все же знают, что есть ряд стран, где Интернет, в общем, не свободен.
- Вам не кажется, что в России сейчас наблюдается кризис коммуникаций в обществе?
- Знаете, на самом деле, никаких коммуникаций никогда и не было. В чем трагедия авторитарной традиции? В том, что вся структура жизни, все эти вертикали власти строятся по вертикальному принципу, горизонтальные связи почти не налаживаются. Потому что это культурный тренинг, этому тоже учат, начиная с семьи: как консолидироваться, как складывается общественное мнение, как профессиональная среда складывается.
У нас же этого нет. Почему так легко разбиваются протесты? Не потому, что недостаточно людей, которые способны исповедовать какую-то демократическую систему ценностей, а потому, что у нас нет навыка – где объединяться, каким образом, как выдвигать эти требования, где стоять насмерть и никогда не уступать, а где можно пойти на вполне разумные компромиссы. Мы это видим только в политической жизни, когда разные партии и люди никак не могут объединиться, выдвинуть какого-то единого кандидата, пожертвовать какими-то личными амбициями. Но так происходит во всем. Потому что вся структура жизни построена на принципе индивидуальной самореализации: я вырываюсь из своей среды, я порываю со своим окружением и все – вниз не смотрю и вбок не смотрю.
Вот я думаю, что это тоже такая стародавняя болезнь.
Вот у нас есть журналистская солидарность?
- Нет.
- Нет. Абсолютно. Вот кого-то сажают в тюрьму, и все молчат. И даже находят массу оправданий: человек несимпатичный, и занял у меня три рубля и не отдал. Частности подменяют суть.
Удивительным образом, сколько я общаюсь с большим количеством людей, они не видят, они умницы, но не видят, что, вообще-то, это касается цеха целиком. Неважно, какой это человек, его нужно защитить ровно потому, что в следующий раз придут за вами, а среды уже не будет, некому будет сказать в защиту.
И ведь мы даже не говорим о каких-то невероятных репрессиях, мы просто говорим: всякое бывает.
Посмотрите, как, например, во французском обществе мгновенно люди организуются и выходят на улицы, если им что-то не нравится: профсоюзы, студенчество или еще кто-то. Это большая политическая культурная традиция. До Интернета ли они собирались, с Интернетом ли они собираются – это совершенно неважно.
У нас же человек, если выходит на улицу, – это эмоциональный всплеск, но дальше этот поступок не развивается в социальное движение.
Но я бы не стала нас ругать. Невозможно требовать сверхусилий от людей сразу – это долгий исторический процесс. Я просто надеюсь, что в итоге мы придем к пониманию, как это делается.
Но, с другой стороны, власти работают таким образом, что сразу называют людей, вышедших на улицу, экстремистами, тем самым лишая легитимности право выражать свое мнение. И даже то, что все эти митинги чаще всего согласованы, – это право гражданина выйти на демонстрацию. В общественном сознании путем пропаганды насаждается мысль, что это какие-то смутьяны, которые мешают нашим людям замечательно жить. И в этой системе подмен мы начинаем оправдываться, вместо того чтобы говорить: «А в чем, собственно, дело, имеем полное право».
- А как вы думаете, в России уже сформировался класс просвещенного бизнеса? Бизнеса, который осознает себя частью важных социальных процессов, фактором влияния на общественную жизнь?
- Вы знаете, я не согласна с тем, что бизнес еще не сформирован. История благотворительности постсоветского периода еще не написана и не известна. И начиная с 90-х годов огромное количество культурных институций выжило благодаря частной помощи. Просто тогда фондов не было и быть не могло. Люди просто давали личные деньги. Причем это были люди, которые чуть-чуть заработали. Это все происходило на моих глазах – брат, который давал деньги школе, в которой мы учились, другие люди. Какие-то больницы, киностудии, где ничего не было, лаборатории. Но с конца 90-х годов стали возникать фонды, потому что у бизнеса возникло ощущение стабилизации, что страна выходит на более-менее илюзорно предсказуемый путь развития, и вообще просто так уже раздавать деньги бессмысленно.
И, конечно, нужно помнить, что в 90-е годы многие корпорации фактически замещали местную власть – они строили больницы, школы, и в чем-то именно они удержали страну от распада. И вот этой стороны никто не видит, у нас отношение к бизнесу всегда предвзятое. А сейчас это снова усугубляется – кодируется отношение к бизнесу как к ужасному полукриминальному занятию, недостойному приличного человека. Через пул телесериалов, в которых кто главные преступники: банкиры, бизнесмены и так далее. А кто белые и пушистые – следователи и вообще правоохранительные органы.
Получается такая, в общем, некрасивая картинка.
Но с конца 90-х годов стало появляться очень много фондов. И очень хороших. Я бы сказала, что проблема здесь не в самих фондах – фонды как раз формулируют какие-то серьезные социальные задачи. Зайдите на сайт фонда Михаила Прохорова, сайт Потанина, сайт «Подари жизнь». Их очень много, их просто мало знают. Во-первых, этим не интересуются принципиально. Есть почему-то установка говорить, что у нас нет никого и никто ничего не делает. Эта, такая нелюбопытность, со стороны даже СМИ, она в некотором смысле подрывает доверие, просто не видно, сколько фондов работает, сколько всего делается. И в местных сообществах, и на всю страну. И значительно больше, чем принято думать.
Есть, конечно, много квазифондов, и чаще всего они полугосударственые или государственые, но это другой вопрос.
Поэтому мне кажется, что бизнес давно сформировался и многие бизнесмены хотели бы вложить деньги в культуру и просвещение. Но не всегда знают, куда вложить. Им не хочется терять деньги, вкладывая их в какие-то фальшивки. И, к сожалению, очень мало есть людей и институций, которые могли бы подсказать, куда можно направить капитал, чтобы он служил общественному благу.
Сейчас, конечно, эту ситуацию губит то, что бизнес уезжает – а это вот уж точно. Это поток, который ничуть не меньше, чем отток креативного класса.
Создается неблагоприятная среда для развития. Но общественным сознанием это никак не поддерживается, не приветствуется, а это очень важный момент.
Работа фондов никогда, почти никогда никак не освещается. Мы видим, как это происходит, мы девять лет этим занимаемся. И мне кажется, что вот это игнорирование не только властью, но и самой средой, обществом очень пагубно влияет и на благотворительность. Люди продолжают поддерживать, но происходит демотивация, то есть если люди много делают, а им, грубо говоря, плюют в лицо, то, в общем, это никак не увеличивает желания помогать.
А ситуация такая, давайте смотреть правде в глаза – вот вам государство дает три копейки, и вы не знаете, как кланяться перед ним и благодарить. А вообще-то не надо кланяться и благодарить – это обязанность государства поддерживать культуру, поэтому говорить спасибо не имеет смысла – люди для этого там сидят. А вот меценату нужно говорить спасибо. Хотя бы логотип поставить и сказать большое спасибо.
Потому что люди тратят свои частные деньги. И вообще-то, они не обязаны этого делать, у них просто есть гражданское чувство, что они должны помочь обществу. А вот как раз им говорят почти впрямую: вы наворовали – делитесь. Если вы так относитесь к бизнесу – не ждите, что люди будут делать что-нибудь, пересмотрите свои представления об этом.
В обществе, и причем в интеллектуальном сословии, скопилось такое количество предрассудков, которые оно разделяет со всякими отсталыми слоями населения, что я бы сказала: разумная самокритика, она бы тут не помешала.
Ситуация значительно более сложная, чем принято думать. А благотворительность все равно развивается. Даже без установки на серьезное освещение этой проблемы. Вот мы поставили братьям Третьяковым памятник 150 лет спустя – большое вам спасибо это называется. Но смешным образом, когда я спрашиваю, а чем вот Прохоров, Потанин, Дерипаска, Абрамович, крупнейшие современные благотворители, хуже Щукиных, Морозова? Все говорят: как вы можете это сравнивать? Но почему не сравнивать? Посмотрите, сколько делается! И, собственно, почему мы должны ценить сто лет спустя, может быть, мы иногда оценим тех людей, которые действуют сейчас. Зайдите на сайт, посмотрите на их годовые отчеты, нет ведь никаких секретов. Посмотрите, что делал фонд «Открытая Россия» Ходорковского – никто же этого не ценил, это стало известно, после того как человека посадили и разорили его фонд.
Так что вот, такая вот, как говорил Борис Николаевич Ельцин, загогулина ментальная существует.

Источник: